Это коротко, почти незаметно, но в нем есть та мягкая сторона моего младшего брата, который всегда пытался защитить меня и Карину от ядовитого фаворитизма нашей матери.
Эта сторона Константина должна была быть давно мертва, так какого хрена...
— Ты это видел? Ты это видел? — спрашивает Карина с заразительным волнением. — Костя остановил её ради нас!
— Не будь так уверена. Он слишком глубоко увяз в собственной заднице, чтобы что-то для нас сделать.
Она хлопает меня по плечу.
— Не говори так! Он действительно беспокоился о тебе, когда тебя подстрелили, и навещал каждый день. По крайней мере в те дни, пока ты не очнулся, потому что он знал, что ты будешь мудаком, если увидишь его.
— Вероятно, он шпионил для Юлии.
— Прекрати это, Кирилл. Просто прекрати. Если ты все время с подозрением относишься к людям, как ты вообще сможешь быть счастливым?
Что, черт возьми, такое счастье?
Может быть, счастье – это достижение вершины. Быть настолько выше людей, что они падают и разлетаются на куски, если когда-нибудь попытаются приблизиться ко мне.
Однако я не отвечаю Карине, когда мы выходим из дома. Она собирается рассказывать мне о книге, которую она читает, обычно она говорит об этом с таким энтузиазмом, но она останавливается, когда мы сталкиваемся с небольшим препятствием.
Моя челюсть сжимается, и моя рана начинает гореть, когда я смотрю не на кого иного, как на Липовскую. Она стоит у главного входа, одетая в темно-серый костюм и синюю рубашку на пуговицах. Её волосы зачёсаны назад, а выражение лица серьёзное, холодное, и самое главное, решительное.
Мне хочется схватить её за горло, как я сделал это больше недели назад, когда она посмела требовать разговора со мной.
Но на этот раз, если я начну душить её, я не могу гарантировать, что случайно не убью её. Одна только мысль о её любовнике и её предательстве превращает меня в бушующий вулкан.
Я не показываю этого на своём лице, но огонь разрывает меня изнутри.
— Ты не можешь быть здесь, Саша.
Я слышу, как Юрий что-то шепчет ей ласковым голосом.
— Если босс узнает…
— Я убью тебя, — заканчиваю я за него.
Юрий и Александра выпрямляются. Выражение её лица смягчается, но только на мгновение, а затем оно становится замкнутым, когда она делает шаг вперёд.
— Я хочу вернуть свою прежнюю должность.
Я смотрю ей прямо в лицо.
— Этого не произойдёт.
— Я не охранник оружия. Я снайпер и телохранитель. Я требую вернуть мне мой пост.
— Ты считаешь, что имеешь право требовать от меня что либо, Липовский?
Её спина вздрагивает, а рот приоткрываются, прежде чем она сглатывает.
— Я ... не уйду отсюда, пока не получу свою настоящую работу.
— Я отведу его обратно, — говорит мне Юрий и начинает тащить её.
— Нет. Оставь его, — я встречаюсь взглядом с её потемневшими глазами, в которых стало больше коричневого, чем зелёного. — Никому не позволено приносить ему еду. Когда он будет умирать с голода, он сам уйдёт в хранилище.
— Я. Не. Буду, — у неё хватает грёбаной наглости гордо поднять подбородок и даже свирепо посмотреть на меня.