— Привет, мам. Пап, — я рада, что они здесь. Я скучаю по ним.
— Как ты себя чувствуешь, милая? Мы с папой принесли тебе разные вкусности.
— Спасибо большое! Вы садитесь. Я довольно хорошо себя чувствую, но врачи пока не хотят отпускать меня из больницы. Так что отдыхаю вот, — я слабо улыбаюсь, стараясь сбить общее напряжение. — Я… на самом деле я очень испугалась. Я же беременна, мам. Врачи едва спасли ребенка.
— Хорошо, что все хорошо, — мама берет меня за руку. — Но это не ребенок, зайка. Это еще эмбрион.
Знаю, что по медицинским меркам так и есть. До одиннадцати недель это эмбрион. Но все-равно неприятно.
— Это мой малыш, — мягко поправляю, сжимая ее ладонь. — Ваш будущий внук.
Мама опускает глаза, мнется, решаясь сказать.
— А может, стоит повременить?
— Ч-что?
— Понимаешь, на таком маленьком сроке осложнения крайне нежелательны.
— Они на любом сроке нежелательны, мама.
— Конечно, но сейчас там только зародыш. Возможно, лучше отпустить его, а потом начать заново? Тетя Света из поликлиники говорила, что ее двоюродная племянница Дарья, ну, они жили напротив, когда мы только переехали…
— Он уже во мне, мама. Растет, развивается. Меня не интересует история тети Светы и ее внучатых родственников. Я говорила с врачами, с моим ребенком все хорошо.
Мама поджимает губы, папа смотрит в окно, будто наш разговор — фон работающего телевизора.
— Ну раз мнение матери вообще ничего не значит…
— Не в этом вопросе. Я прошла не один осмотр.
— У меня опыт есть. Я тебя носила вообще-то. Ну, как знаешь. Ладно, вы молодые, решать вам, конечно. Пусть так. Я поддержу тебя в любом решении.
— Спасибо, — я снова натягиваю улыбку, но сейчас хочу, чтобы они ушли. Мне неприятно. Я берегла себя, Тихон берег меня не ради этого.
— Дочь, ну не дуйся, — мама снова тянется к моей руке, но я поправляю одеяло, незаметно отодвигаясь. — Мы же как лучше хотим. Сама посуди: Денис сейчас под следствием, этот твой Тихон… у него уже двое детей. Ты представляешь, какая это обуза? С вашим трое. И это если все хорошо. А если действительно отклонение какое. Нужно же ко всему быть готовыми. А если он завтра на задание уедет и не вернется? На что ты рассчитываешь? На его пенсию?
Мама незаметно стукает папу по ноге, и он наконец отрывается от созерцания больничного двора.
— Мать дело говорит, Стеша. В жизни вообще мало чего как в кино бывает, а кушать хочется всегда. Памперсы, счета, продукты, а с маленьким дитем на руках — так и вообще. Это ты пока беременная ко всему готова, а как родишь и поймешь, куда вляпалась — так и все, туту — сушите весла, собирайте сети.
— Стеш, мать-одиночка — это очень сложно. Сеседи уже шушукаются, а если ты еще и родишь не пойми от кого, — она прерывисто вздыхает. — ох ты боже, позора не оберемся.
— Это точно, — кивает папа.
В горле встает горький ком. В этой стерильной палате мне вдруг становится нечем дышать. Мои родители, люди, которые должны были первыми обнять и вступиться, манипулируют страхом — за здоровье ребенка, перед будущим, перед обществом.
— Я рассчитываю на себя, — отвечаю, и мой голос звучит непривычно хрипло. — И на Тихона. Он был со мной все это время. Сторожил, чтобы я высыпалась и не волновалась.
Я не озвучиваю вслух продолжение фразы, но моя жалость о том, что Тихона нет рядом в эту секунду очевидна.
— Ну конечно, — мама закатывает глаза. — Он напел тебе в уши, а ты и рада. Стеша, вспомни, как Денис о тебе заботился! Какой ремонт…
— Ремонт? — я перебиваю ее, а в глазах на секунду темнеет от злости. — Мам, этот ремонт оплачен моими нервами и страхом. Тебе правда кафель важнее того, что он со мной делал?
— Все было настолько плохо? — тихо спрашивает она.
— Очень плохо, мам. Тихон помог ФСБ взять Дениса на горячем. Денис топил меня, понимаешь? Физически топил в реке. Я так испугалась…