📖 Читать книгу «Невероятное подземное путешествие барона Трампа» онлайн

Огромная змееподобная голова поднялась из-под одного края насыпи на конце длинной, покачивающейся шеи. Большие круглые глаза, крупные, как у быка, смотрели тупым, холодным, остекленевшим взглядом от стены к стене, а затем с ужасным шипением весь холм вдруг поднялся на четырех огромных лапах, толстых, как столбы, заканчивающихся ужасными когтями, и шатаясь устремился в центр комнаты.

Что это за ужасное чудовище и откуда оно взялось?

Это была гигантская черепаха, по меньшей мере восьми футов в длину и пяти в ширину, некогда обитавшая в верхнем мире. Тысячи и тысячи лет назад, с приходом ужасных холодов, она была вынуждена спасаться от верной смерти, заползая в эти подземные пещеры. Здесь, продрогшая и оцепеневшая от сырости и холода, она заснула и продолжала бы спать еще долгие века, если бы трудолюбивые формифолки не зажгли в убежище чудовища свои источники тепла и света. Постепенно тепло проникло сквозь толщу панциря, сделавшегося толще из-за земли и слоев обломков скал, которые ход времени обрушил на нее, достигло ее огромного сердца и заставило его биться сначала медленно, очень медленно, но затем всё быстрее и быстрее, пока она действительно не почувствовала, что пробудилась от своего долгого сна.

По ужасному несчастью, Надутая Губа, кроткая соодопсия, осталась позади, когда ее братья-рабочие оставили работу, и новые серебряные двери комнаты были закрыты для нее.

О, об этом даже думать ужасно, но это было правдой – бедная маленькая соодопсия, запертая своими соотечественниками в этой комнате, которую она помогала украшать своим терпеливым умением, стала средством для утоления голода этого ужасного монстра после его долгих веков сна.

Но почему, спросите вы, дорогие друзья, всё это не было обнаружено, когда был образован Великий круг и начались ее поиски? Просто потому, что чудовище, пожрав потерянную соодопсию, вернулось в свое гнездо, раскидав землю и раскрошив камни вокруг себя своими гигантскими ластами и снова заснуло, как это делают все пресмыкающиеся. Поэтому, когда формифолку вошли в новое помещение, там всё было точно так же, как они и оставили, – каменная насыпь, как они и предполагали, в углу была нетронутой.

Балджер следовал за мной по пятам, а я повернулся и с такой безумной поспешностью побежал к Бочколобому, что весь город пришел в дикое смятение, потому что они, конечно же, почувствовали, как я пролетаю мимо них.

Со всей быстротой, на какую я был способен, я написал отчет о том, чему был свидетелем, и когда Бочколобый сообщил об этом собравшимся формифолкам, тысячи рук взметнулись в воздух в знак смешанного испуга и удивления, и мы с Балджером в их бешеном порыве, чуть не были задушены поцелуями и ласками.

Как только волнение немного улеглось, сразу же образовался Большой круг, и я был удостоен места в нем, а когда моя записка была передана, тысячи рук дали знаки согласия.

Мой план был прост: проложить трубу между Уфаслоком и новой камерой и наполнить смертоносным паром помещение, в котором обосновался гигантский монстр. Таким образом, его смерть будет счастливой, как будто просто началом ещё одного из его долгих снов.

Это было сделано сразу же, предварительно позаботившись о том, чтобы двери новой камеры были идеально герметично закупорены. Я был первым, кто вошел в пещеру после казни чудовища, и обнаружил, к своей радости, что моя оценка его длины и ширины была правильной почти до дюйма. У меня всегда был прекрасный глазомер.

Увидев, что Балджер поднялся на задние лапы и пытается что-то сдвинуть со стены, я подошел к нему, чтобы помочь.

Увы! Это был планшет Надутой губы. Она что-то писала на нем, и когда ужасное чудовище приблизилось к ней, она протянула руку и повесила его на серебряную булавку на стене. Когда соодопсии прочитали то, что написала их бедная сестра, они все сели и заломили руки в молчаливом, но ужасном горе. Там было написано следующее: «О мой народ! Почему ты покинул меня? Воздух дрожит, все вокруг наполнено удушающим запахом. Неужели я должна умереть? Увы, я боюсь этого, и все же мне так хотелось бы еще раз ощутить прикосновения моих близких! Земля дрожит; я чувствую его дыхание на своем лице; я устала, почти теряю сознание, пытаясь вырваться от него. Я больше не могу писать. Не горюйте слишком долго обо мне. Это была моя вина. Я осталась позади, хотя должна была последовать за вами. О, ужас, ужас! Прощайте! Теперь я ухожу. С любовью ко всем – прощайте!»

Подождав несколько дней, пока горе формифолков немного рассеется, я попросил их прислать несколько своих самых искусных рабочих, чтобы помочь мне снять великолепный панцирь с мертвого чудовища, чье тело было скормлено рыбам. Они не только сделали это, но и предложили превратить его в прекрасную лодку для меня, чтобы, когда я решу проститься с ними, я мог уплыть из Серебряного города, а не тащиться по Мраморной дороге. Работа шла полным ходом. Сначала за дело взялись полировщики, и через несколько дней могучий панцирь засверкал, как дамский гребень. Затем изящные и искусные мастера по серебру приступили к своей части работы, и скоро лодка была снабжена серебряным носом, причудливо вырезанным, как шея и голова лебедя, тут и там были разбросаны красивые резные украшения и изящная пара серебряных весел с серебряным рулем, красиво выгравированным, от которого отходили две маленькие шелковые веревки, были добавлены к снаряжению. Я никогда не видел ничего и вполовину столь богатого и редкого, и я был горд этим, как молодой король своим троном, пока он не обнаружил, что он так похож на мой корабль из панциря.

Наконец настал день, когда я должен был прощаться с нежными соодопсиями.

Они выстроились вдоль берега, а мы с Балджером заняли свои места в лодке, которая как живое существо, лежала на воде.

Балджер с большим достоинством занял свое место на корме, держа в зубах румпельные канаты, готовый тянуть их в обе стороны, куда я прикажу; а я поставил серебряные весла на место, навалился на них всем своим весом, и мы быстро и бесшумно заскользили по поверхности тёмной и медлительной реки.

Через несколько мгновений не осталось ничего, кроме слабого мерцания, напоминающего нам о чудесном Серебряном городе, где безмолвные формифолки живут, любят и трудятся, даже не думая о том, что могут существовать люди счастливее их. Ведь они уже разрешили великую проблему, с которой мы, люди верхнего мира, всё ещё боремся.

Глава XXI

Осмелюсь заметить, дорогие друзья, что вы ломаете себе голову над тем, как я мог уплыть из чудесного города формифолку, ни разу не приставая к берегу. Ах, вы забываете, что за штурвалом стоял остроглазый Балджер и что он не в первый раз вел меня сквозь непроницаемую для моих глаз тьму; но более того: вскоре я обнаружил, что плеск моих серебряных весел держит моих маленьких друзей, огненных ящериц, в постоянном состоянии тревоги, и хотя я не слышал потрескивания их хвостов, все же крошечные вспышки света превосходно очерчивали берег. Итак, я решительно двинулся вперед, вниз по этой тёмной и безмолвной реке, ибо там было течение, хотя и едва заметное, по нему мы Балджером неслись в прекрасной лодке из черепахового панциря с носом из резного и полированного серебра.

Во время моего пребывания в стране соодопсий я однажды, навещая Бочколобого, заметил среди его диковинок красиво вырезанную серебряную лампу с помпейским узором. Я спросил его, знает ли он, что это. Он ответил, что да, добавив, что это, несомненно, было принесено из верхнего мира его людьми, и умолял меня принять ее на память. Я так и сделал и, покидая Серебряный город, наполнил ее рыбьим жиром и приладил к ней шёлковый фитиль. Хорошо, что я это сделал, потому что через некоторое время огненные ящерицы совсем исчезли, и мы с Балджером остались бы в полной темноте, если бы я не вытащил свою прекрасную серебряную лампу, не зажёг ее и не подвесил к клюву серебряного лебедя, который изогнул свою изящную шею над носом нашей лодки.

Пройдя на веслах достаточно долго, мы с Балджером перекусили, и снова пустились в плавание по тихой реке, уже не окутанной непроницаемым мраком.

Не успел я сделать и полудюжины гребков, как вдруг одно из моих весел было почти вырвано из моей руки яростным рывком какого-то обитателя этих тёмных и медлительных вод. Я решил ускорить ход, чтобы избежать ещё одного такого рывка, потому что серебряные весла, изготовленные для меня соодопсиями, были очень тонкой работы и предназначались только для очень бережного использования. Внезапно другое мое весло снова резко щелкнуло, и на этот раз животному удалось удержать его, потому что я не смог вырвать весло из его хватки, боясь сломать его. Это оказалось большое ракообразное из семейства крабов, а молочно-белый панцирь придавал ему призрачный вид, когда он боролся в черной воде, отчаянно пытаясь удержать весло. В следующее мгновение такое же существо крепко ухватилось за другое мое весло, и мы с Балджером оказались совершенно беспомощны. Но хуже всего было то, что тёмные воды теперь были довольно оживлены и другими белыми стражами этого подземного потока, каждый из которых, по-видимому, стремился немедленно положить конец нашему продвижению через их владения. Они предприняли серию яростных попыток ухватиться за борта нашей лодки своими огромными клешнями, но, к счастью, ее полированная поверхность сделала это невозможным для них.

До этого момента Балджер не шевельнул ни единым мускулом и не издал ни звука, но теперь его резкое рычание сказало мне, что на его конце лодки произошло что-то серьёзное. Это было действительно серьёзно, потому что несколько самых крупных свирепых ракообразных схватились за руль и стали дергать его из стороны в сторону, словно пытаясь оторвать. Каждая попытка, конечно, заставляла его дергать за канаты, зажатые между зубами Балджера; но, собравшись с духом, он как только мог, сопротивлялся их яростным усилиям, и сумел на время спасти руль.

Внезапно наша лодка врезалась в какую-то преграду и замерла как вкопанная. Вглядевшись в темноту, я с ужасом увидел, что коварный враг перекрыл реку цепью, составленной из живых звеньев, каждое из которых держалось за клешню своего соседа, и образовавшаяся таким образом цепь стала почти такой же прочной, как сталь, благодаря дополнительному переплетению их двойных рядов маленьких крючковатых ног. Таким образом было заблокировано не только наше дальнейшее движение, но и сама смерть, ужасная смерть, казалось, смотрела нам прямо в лицо; ибо какая могла быть надежда на спасение, если Балджер и я, например, прыгнем в воду с этими быстро плавающими существами, размахивающими своими огромными клешнями в поисках какого-нибудь способа добраться до нас. По тому, как храбро Балджер держал бешено раскачивающийся штурвал, я понял, что он твердо решил не сдаваться. Но, увы, храбрость – это всего лишь жалкая вещь для двоих, чтобы сражаться с тысячей! И все же я не потерял голову – не подумайте! Я втащил оба весла в лодку, перегнувшись через борт и отбив вцепившиеся в них клешни, и до этого момента отталкивал назад всех свирепых тварей, которым удалось перебросить одну из своих лап через борт лодки; но теперь, к своему ужасу, я чувствовал, что наше маленькое суденышко медленно, но верно тянет кормой вперед к берегу реки. Для этого ракообразные выбросили веревку, состоящую из их сцепленных вместе тел, и прикрепили ее к рулю. Нельзя было терять не минуты! Ведь оказавшись на берегу реки, свирепые твари десятками тысяч окружат нас, стащат вниз и разорвут на части!

У меня мелькнула мысль: глупо пытаться противостоять этим бесчисленным стаям ракообразных с помощью одной пары слабых рук, даже если им помогают острые и проворные зубы Балджера. Если я хочу спасти свою жизнь, то должен нанести удар, который достигнет каждого из этих маленьких, но свирепых врагов в одно и то же мгновение и таким образом парализует их или, по крайней мере, собьет с толку, чтобы нам удалось бежать!

Быстро вытащив свои пистолеты, я поднес дула поближе к воде и в тот же миг разрядил их. Эффект был потрясающий. Подобно удару страшной молнии, грохот разнесся по этим обширным и безмолвным залам, пока не показалось, что огромная сводчатая крыша скалы каким-то ужасным сотрясением природы с грохотом и ревом обрушилась на поверхность этих черных и медлительных вод! Когда дым рассеялся, я увидел странное, но долгожданное зрелище. Десятки тысяч огромных крабов безжизненно плавали на поверхности реки, их панцири раскололись от сотрясения по всей длине их тела.

Это оказалось мастерским ударом с моей стороны, и, дорогие друзья, поверьте мне, когда я скажу, что глубоко вздохнул, когда положил свои серебряные весла на шплинты и, очистив свою лодку от роя ошеломленных ракообразных, принялся грести изо всех сил!

Дорогая жизнь! Ах, да, до чего же жизнь дорога, ибо чья жизнь не дорога каждому, даже если она временами кажется темна и мрачна? Разве не всегда есть что-то или кто-то, ради чего стоит жить? Разве не всегда есть проблеск надежды, что завтрашнее солнце взойдет ярче, чем сегодня утром? Как бы то ни было, я повторяю, что грёб изо всех сил, пока Балджер держал румпель и удерживал нашу хрупкую лодку из полированного панциря на середине потока.

Стал ли воздух на самом деле холоднее, или это был просто естественный холод, который так часто поражает человеческое сердце после того, как оно бьется и трепещет с чередованием надежды и страха, я в то время понять не мог; но внезапно я обнаружил, что мне холодно.