Он гладит меня по спине, прижимает крепче к груди.
— Всё будет хорошо, — шепчет он. — Теперь всё точно будет хорошо.
И впервые за долгое время мне легко дышать. Прошлое отпускает.
Моё сердце чистое. Без обид. Без злости. Только любовь. И благодарность. За то, что, даже будучи на грани, мы можем найти друг друга.
Мы остаёмся в городе на несколько дней.
Я каждый день навещаю маму. Уже без страха, но с трепетом. С каждым часом она становится крепче. Цвет лица приобретает здоровый оттенок. В голосе появляется жизнь.
Мы много говорим. Так, как не говорили никогда.
Без уколов, без «ты опять…» и «а помнишь, как ты…». Без защиты, без упрёков. Только сердце к сердцу.
Про детство. Про отца. Про её одиночество. Про моё.
— Мне казалось, что если я уеду, то смогу всё забыть, — говорит она однажды. — Но прошлое, оно ведь в нас. Неважно, куда мы едем, мы везем его с собой.
Я киваю. Знаю это слишком хорошо.
Мы не обсуждаем её мужа. Я не спрашиваю, она не говорит. Но я вижу, как она закрывается, когда речь заходит о нём. И понимаю, там боль. Возможно, страх. И не моя задача сейчас докапываться до истины.
Главное, что мы снова вместе.
Через неделю мама идёт на поправку.
Её переводят в обычную палату, и мы готовимся к выписке. Она настаивает, чтобы мы летели обратно.
— Я справлюсь. Честно. Не беспокойтесь. Мне уже легче.
— Мы не уедем, пока не убедимся, что вы в порядке, — твёрдо говорит Герман, и я понимаю, он говорит за нас обоих.
Мама улыбается. На этот раз без усталости.
— Ты его не отпускай, — шепчет она мне, когда остаёмся вдвоём. — Он тебя любит.
Я краснею. Слишком быстро. Как подросток.
— Я знаю.
— И ты его?
Я киваю.
— Очень.
— Тогда не теряй. Жизнь непредсказуема. Всё может измениться за одну секунду. Поверь, я знаю.
В самолёте я сжимаю руку Германа.
За иллюминатором голубое небо. Чистое. Как будто и правда всё начинает с чистого листа.
Я перевожу взгляд на него, а он уже смотрит на меня.
— Знаешь, — говорю я, — я так долго не чувствовала себя живой.
— А теперь?