Я не простила.
Мама… мама, пожалуйста, очнись. Скажи хоть что-то. Я всё прощу. Я забуду. Только проснись.
Я не знаю, сколько времени проходит. Может, полчаса. Может, час.
Я сижу, уставившись в экран, где мигает пульс. Просто жду. Держу её руку, шепчу ей что-то, неважно что. Главное, чтобы она слышала.
И вдруг она шевелится.
Едва заметно. Пальцы чуть сжимаются. Веки подрагивают.
Я вскакиваю, чтобы позвать врача, но он уже входит в палату, и останавливает меня жестом.
— Подождите. Она выходит из медикаментозного сна. Тише.
Я наклоняюсь ближе.
Мама медленно открывает глаза.
И улыбается, когда, сфокусировав зрение, видит меня.
Слабая, едва живая улыбка. Но такая родная, что я снова заливаюсь слезами.
— Ева... — шепчет она. Голос едва слышен, больше воздух, чем звук.
— Я здесь. Мам, я здесь. Всё хорошо. Ты в больнице. Всё будет хорошо.
Она смотрит на меня с нежностью, с сожалением. И вдруг словно из последних сил, говорит:
— Я… была не лучшей матерью.
Сердце сжимается.
— Мам, не надо…
— Надо. Я всё откладывала. Всегда. «Потом поговорим», «ещё успеем». А теперь… теперь я лежу здесь и понимаю, что может и не быть потом.
Я сжимаю её ладонь, прячу слёзы.
— Я злилась на отца, — продолжает она. — Он умер, оставив нам кучу долгов. Я не могла это простить. Ни ему, ни себе. Мне казалось, что всё рухнуло. -- Она делает вдох, лицо бледнеет ещё больше. — Я сбежала. Вышла замуж. Подумала, так будет легче. Но только хуже стало. Хотела развестись, а он… он не согласился. Всё усложнилось.
Я чувствую, как внутри рвётся что-то тёмное.
Все мои обиды исчезают. Просто растворяются в её голосе, в её исповеди, в этой палате, полной шума аппаратов и запаха медикаментов.
— Мне жаль, — шепчет она. — Прости меня.
— Я уже простила, — говорю я. — Всё. Главное — что ты здесь. Что ты жива. Что ты проснулась.
Она снова улыбается. И я знаю, мы спасены.
Мы успели. Хоть в последний момент.
Когда я выхожу из палаты, Герман сразу поднимается.
Я бросаюсь к нему в объятия.
— Она пришла в себя, — говорю сквозь слёзы. — Мы поговорили. Мы всё… всё успели.