— Ты подпустил к нашим детям психбольную зечку?
— Какого хера ты рыщешь по моему дому?
— Хотела убедиться, что мои дети в порядке!
— Перебирая бумаги на холодильнике?
— Как оказалось: не зря!
Ядовито оскалившись, Ксения выставляет перед собой объявление, показательно вчитываясь.
У меня будто планка падает. Это как ехать на машине в лютый гололед. И вот ты на всех кочках маневрируешь, в повороты плавненько входишь, на пешеходках тормозишь по-царски.
А потом оп — стык покрытия.
Старый асфальт переходит в новый, между ними узкая ледяная полоска, которую глаз даже не фиксирует. Колёса проходят по ней не одновременно: одно ещё держит, второе уже нет. Руль дёргается на долю секунды — и этого хватает.
Никакого резкого маневра, никакой ошибки. Просто разные коэффициенты сцепления в один и тот же момент. И машина переворачивается не потому, что ты что-то сделал не так, а потому что запас устойчивости закончился ровно на этом стыке.
Триумфаторский взгляд Ксении — мой спусковой крючок.
Женщина, которая прожила со мной семнадцать лет, родила двоих детей, была моей опорой и причиной возвращаться домой буквально из-под пуль, чувствует себя победоносной. Просто потому, что наконец нашла рычаг давления. После того как один сын её не узнал, а второй прямым текстом послал её на хуй, она искренне счастлива возможности загрызть другого человека.
Я знал, что самые страшные люди — те, кому нечего терять. Но никогда не видел воочию, как меняются те, кого, казалось бы, изучил до последней черты.
В один шаг сокращаю между нами дистанцию, вырываю из рук объявление и за горло вжимаю Ксению в дверь холодильника.
— Тихон… — сипит, скребя когтями по моим рукам.
Заебала. Знал бы кто, как она заебала меня.
— Рот закрой. Ты никогда больше не подойдешь ни ко мне, ни к моим детям. Захочешь видеть — подавай в суд и устанавливай часы посещения. Моя личная жизнь тебя не касается. Пока я один воспитываю сыновей, они будут расти так, как я сочту правильным. А теперь иди отсюда, пока я тебя не пришиб.
Отпускаю, Ксюша падает на колени. Кашляет, слезы струятся по щекам. Актриса, млять. На коже даже покраснений нет. Вот поэтому и повел ее на балкон, надо было оттуда и скинуть. Это все черный юмор, конечно. Мне от нее тошно до чертиков.
— Будешь заебывать — подам заявление за преследование.
Слезы мгновенно испаряются — если бы Ксеня могла, она бы на меня кинулась.
— Не беспокойся, милый, — она грациозно поднимается. — по пятам ходить не буду. Но и жизнь тебе и твоей рыжей курве подпорчу.
Глава 20
Опершись обеими руками на стол, я сосредотачиваюсь на том, чтобы не перевернуть его.
Хочу кого-нибудь переебать.
Отталкиваюсь от столешницы, достаю из шкафа бокал, из бара — вискарь. Наливаю, подношу ко рту… и выливаю в раковину. Ни при каких обстоятельствах я не сажусь за руль под градусом.
Вместо того чтобы прибухнуть, звоню Яну Бурому, моему заму, и прошу выйти вместо меня на сегодняшнее дежурство.
— Случилось что?
— Ксюха случилась, — вздыхаю, накалённо вертя в руках бутылку.
— Бухнем на выходных?
У Бурого с женой тоже какие-то терки, так что он понимает. Правда, киндеров наделать Бурые не успели.