Костя даже не замедлил шаг. Как бездушная машина он двигался вперед, нисколько не заботясь, что там пищит его жертва. Я заметила, как одна женщина остановилась и с осуждением на меня посмотрела. Скорее всего, со стороны это выглядело, как будто заботливый муж успокаивает истеричку-жену.
Щелкнул замок, Костя рванул на себя дверь и легким движением втолкнул меня в салон. Хлопок и снова щелчок, он заблокировал машину, выигрывая пару секунд, и уже в следующее мгновение оказался рядом.
– Что ты нашла? Что ты там напридумывала, Маша? – спросил он, повернувшись ко мне.
Я смотрела прямо перед собой. Убегать больше не пыталась. Наоборот, теперь, защищенная от взглядов и чужих ушей, я могла смело высказать всё, что знаю.
– Ты переписывался с Илоной, когда сбил Аню.
Голос звучал ровно, как будто я сообщала мужу о том, что дома закончился хлеб. Костя шевельнулся, я услышала, как скрипнула под ним кожаная обивка кресла.
Ответ пришел быстро, как будто он давно ждал этого вопроса.
– Нет. Я писал ей раньше. К тому моменту я уже не трогал телефон.
– Врешь! Ты врешь! – я посмотрела на него и ужаснулась, каким чужим и холодным стало его лицо. Словно заледенело изнутри. Тронешь – рассыплется. – Ты не смотрел на дорогу! – делая паузы между словами, проговорила я.
– Я смотрел. Был снег. Там было темно, и Аня сама выбежала за этим чертовым котом. Ей просто не надо было бежать.
– Ты винишь мою дочь?!
От ярости я едва могла говорить. И даже не заметила, что перестала считать Аню нашей дочерью. Называла только своей.
– А может, ты пойдешь и расскажешь ей, что ты не заметил ее, потому что трахал по телефону ее тетку!
Костя поморщился, будто куснул лимон.
– Не неси пошлость. Тебе не идет.
Несколько секунд я смотрела на его профиль. Идеально очерченный нос, густые ресницы, красивые губы, легкая небритость. Пышет здоровьем, вкусно ест, спокойно спит. У него ничего не болит. Он всем доволен и считает, что всё можно решить при помощи денег.
– Да пошел ты! Я иду в полицию. Я потребую возбудить уголовное дело.
Я попыталась открыть дверь, чтобы выйти, но Костя резко схватил меня за запястье. Кожа загорелась, но я, не издав ни звука, только крепче сжала губы.
– И как ты это объяснишь Ане? – с издевкой спросил он и дернул меня к себе.
Глаза его оказались так близко, что я заметила красные прожилки и поры на коже.
– Я смогу ей объяснить. Не беспокойся, - попыталась высвободить я руку.
И тут Костя небрежно оттолкнул меня, отчего я стукнулась затылком о подголовник, и произнес, глядя в окно.
– Ты же не за Аню мстишь. Ты же за себя хочешь отомстить. Задетое самолюбие не дает покоя?
Я чуть не рассмеялась. Если бы меня не колотила нервная дрожь, расхохоталась бы в лицо. О каком самолюбии я могу думать, когда моя дочь лежит на больничной койке? Когда я не могу побыть с ней более двадцати минут. Ее нет дома, я стала забывать ее запах, я больше не готовлю ей завтраки и не слушаю милую болтовню, не вижу ее уставшей, но довольной после занятий. Я не приду к ней на генеральную репетицию и на концерт. Я не могу обнять и поцеловать ее на ночь. Почитать, заплести, помочь, утешить, пощекотать и еще тысячу действий мне недоступны!
– Ты ничего не докажешь,- как-то устало, будто разговаривает с неразумным ребенком, сказал Костя. – Никто не докажет. Я не переписывался в момент, когда Аня выскочила на проезжую часть. Понятно???
Он вскинулся и навис надо мной темной глыбой. Между нами застыл плотный сгусток, сплавленный из боли, ненависти, ярости и страха. Он жил, пульсировал и сжигал обоих.
– Не переписывался, - тихо-тихо повторил он.
Он снова отодвинулся. Будто и не было этой вспышки.
– И смотри…
Костя принялся деловито нажимать какие-то кнопки на панели. Потом переключился на навигатор, открыв настройки.