Конечно. Всё складывается: она пришла к нему после того задания в больнице, закончившегося полным кошмаром. И привели её к Молоху не высокие чувства и даже не желание физического контакта, а безысходность и страх. Каким же монстром она его считала. Каким скотом.
Прижать бы её к груди, объяснить, утешить, но кому нужны его извинения, да и руки лучше держать при себе.
О, Эстер. Как теперь всё исправить? Как?
— Так это правда? Я могла не спать с тобой? Все эти шарики, совокупления на столе… — она всхлипнула и закрыла лицо ладонями.
Совокупления…
То, что он считал выражением чувств и про себя называл любовью, для неё было совокуплением. Неприятной обязанностью.
— Я никогда не опустился бы до насилия.
Он убьёт того, кто присылал им эти записки! Уничтожит. Разорвёт голыми руками!
— Эстер?
Она помотала головой, не отрывая ладоней от лица. Плечи её подрагивали.
Он всё исправит. Всё исправит. Теперь, когда правда открылась и Молох получил объяснение её странному поведению, он найдёт способ сблизиться, завоевать любовь. Заслужить доверие. Он…
— Я пойду, — Эстер метнулась к дверь.
— Постой! Может быть…
Поздно. Эхо разносило по коридору удаляющийся звук бега.
Глава 32
Он дал ей время. Честно выжидал неделю и каждую грёбаную секунду надеялся, что Эстер захочет обсудить случившееся, а потом не вытерпел — подошёл сам. Выловил её в коридоре после вечерней смены.
— Нам надо поговорить.
Любимая нехотя остановилась и шагнула назад, строго выдерживая между ними дистанцию. Она избегала его. Передавала отчёты через напарника, резко меняла маршрут, если им грозило столкнуться в одном из бесчисленных коридоров Крепости, спешно сворачивала завтрак, заметив Молоха в дверях столовой. А сейчас, когда он отрезал ей пути к отступлению, избегала смотреть в глаза. Застыла статуей, накручивая на палец вылезшую из рукава чёрную нитку.
Молох не знал, с чего начать этот мучительный разговор. Понятия не имел, что и как следует говорить. Никогда не выяснял отношения — не было у него такого опыта, по крайней мере, в тот период жизни, до которого могла дотянуться память.
— Я виноват.
Он действительно испытывал вину. Обострённое чувство ответственности — то, на чём так часто и с удовольствием играл Росс, знавший о привычке брата по поводу и без посыпать голову пеплом.
— Я должен был догадаться, что...
Эстер подняла руку в жесте, который однозначно определялся как призыв к молчанию.
— Не надо.
Но они и так непозволительно долго откладывали разговор.
Молох задавил рвущийся наружу поток бессмысленных извинений и попытался подобрать правильные слова.
— Я понимаю, мы начали отношения не с того, но, пожалуйста, дай мне шанс всё исправить. Может быть, мы поужинаем сегодня вместе?
— Молох, — Эстер длинно выдохнула и посмотрела ему в глаза. — Я не хочу ничего исправлять. Не хочу с тобой ужинать, не хочу ходить на свидания. Всё, о чём я мечтаю, — забыть случившееся, как кошмарный сон. Я понимаю: ты не виноват, — но видеть тебя, общаться с тобой выше моих сил. Прости.
И она сбежала. Сбежала, как в прошлый раз, когда оставила его наедине с открытой коробкой и её омерзительным содержимым. Бессильный что-либо сделать, Молох смотрел ей вслед: Эстер шла, ускоряя и ускоряя шаг, пока не исчезла за поворотом, и осталось только слушать затихающий стук каблуков по гранитному полу.
Он не мог её потерять. Не мог вернуться к прежнему полумёртвому состоянию. А потому не сдастся. Сделает всё от него зависящее, чтобы поймать ускользающее из рук волшебство, снова ощутить под ладонью биение чужого драгоценного сердца, зажечь радость в любимых глазах и увидеть в них, счастливых, своё отражение, отголоски ответного чувства. Он это сделает. Из кожи вон вылезет, но найдёт способ. Годы одиночества научили его быть терпеливым.