сказала его мать, но по тому, как непреклонно затряс головой Дилан, не имело значения, что
она говорила, потому что он закрылся.
– Я не могу сейчас разговаривать, – сказал он, а когда убрал трубку от своего уха, он
уставился на него, будто никогда в жизни не видел ни одного, и произнес отрешенным
голосом. – Приятного отдыха в лагере.
После, отключив полностью телефон, он затолкал его в карман штанов и повернулся
лицом к окну.
Когда нас поглотила тишина, я не был уверен, что, черт возьми, сказать или лучше
сохранять молчание. Но пока мужчина, сидящий рядом со мной, закипал, мое любопытство
взяло верх, и я не мог воздержаться от расспросов.
– Дилан? – позвал я тихо, а когда он не обратил на меня внимания, я попытался снова.
– Эй, поговори со мной.
Он продолжал пристально вглядываться в окно, но слегка качнул головой.
– Кто такая Бренда и почему из–за нее ты, кажется, хочешь выпрыгнуть прямо из моей
машины на дорогу? – спросил я.
Дилан протяжно выдохнул и провел ладонью по своему лицу.
– Она не имеет никакого значения.
– Херня. Любой, кто оказывает такое влияние на тебя, – имеет значение.
– Отстань, Эйс.
– И просто оставить тебя страдать в тишине? Поговори со мной.
– Я не хочу разговаривать об этом. Эта женщина никто для меня, что означает – она
никто для тебя, что означает, я в порядке, – он снова отвернулся к окну и пробормотал. – Я в
порядке.
Вздохнув, я щелкнул по сигналу поворота и свернул с дороги.
– Ты всегда говоришь мне, что я недостаточно открываюсь, и ты вытягиваешь из меня
дерьмо силой, на что я никогда не пойду добровольно. Так почему это не может работать в
двух направлениях, а?
– Потому что я не хочу разговаривать с тобой, – взорвался Дилан, его взгляд метал
кинжалы. – Я не собираюсь обсуждать историю своей семьи с тобой, не сейчас, и возможно
никогда. Прекрати, блять, давить на меня.